|
||
Только засияло небо первыми лучиками, только вылезли почки из серости, окрасились ярко, округлились – учителю звоночек, весна, мол, на дворе, а вместе с ней и самый главный праздник весны. Нет-нет, не ЕГЭ и даже не последний звонок, праздник другого свойства, тот, что «со слезами на глазах», День Победы. Значит, кроме всего прочего, означенного в плане подготовки, нужен особый урок. Такой, чтобы тишина, как в храме, чтобы свечи и чтобы потеплело и растаяло что-то в душах юных скептиков, уже привыкших в тому, что каждый день где-то горит, взрываются и десятками гибнут люди и человеческая жизнь теряет всякую ценность. Как донести до них мысль, что любая война, даже самая страшная, имеет свой конец, но не у каждой войны бывает последний день, которым можно гордиться?
Не надо думать, что дети сразу набросятся на эти книги, разберут и начнут читать. Нет, конечно. Но кто-то обязательно снимет книгу с полки, полистает, вспомнит показанный недавно фильм, откроет случайную страницу и зачитается. А кто-то обязательно заинтересуется всерьез, попросит книгу, уж если не для себя лично, то для читающего родителя, – и то хорошо. Как известно, капля камень точит. В качестве эпиграфа к выставке можно взять слова Сергея Наровчатова: «Наше поколение – наполовину вырубленная роща». Или другие. Их так много, обжигающих душу слов о войне. Где-нибудь с краешка я поставлю невзрачную красную книжечку Евгения Носова «Красное вино победы». Поставлю, чтобы однажды взять и принести ее на урок, на классный час. Рассказ, давший название всей книге, совсем невелик. Но мал золотник, да дорог – глубиной и емкостью содержания с любой повестью посоперничать может, а уж об эмоциональном накале и говорить не стоит. А дети, с которыми я мечтаю начать разговор, еще сами читатели аховые, поэтому буду читать вслух, хотя кое-кто и читал заранее, чтобы все почувствовали, все поняли, на самое главное обратили внимание. Это очень важно. Если первое восприятие смазано, трудно обратить к книге снова. Моя цель – чтобы обратились, чтобы опыт моего понимания захотели сделать своим, чтобы и меня наградили собственными озарениями. Их взгляды еще не замутнены, не покрылись плесенью опыта, который у нас, взрослых, не всегда со знаком «плюс». Я совсем не мечтаю о том, чтобы они выслушали меня и просто поверили. Гораздо интереснее услышать россыпь их мнений, пусть наивных, пусть неправильных с моей точки зрения, но своих. Перед чтением я даже не рассказываю об авторе, к нему они придут потом по страницам книги. Лишь спрашиваю, почему, на их взгляд, книга так странно называется. О том, что «красное» ассоциируется со
словом «кровь», подметили почему-то все. Только
одна девочка попыталась объяснить, что
«красное», значит, красивое, ведь День Побе- Слово «вино» вызвало больше всего споров. Кто-то вспомнил о «наркомовских» ста граммах, которые выдавались на фронте, об обычае предков – отмечать победу над врагом «заздравным» кубком. Но самой интересной мне показалась ассоциация «вино – вина», негласная вина оставшихся в живых солдат перед вдовами тех, что остались на полях сражений. После первого чтения – у кого-то оно было заранее – ребята записывали на карточки то, что больше всего поразило, запомнилось: эпизод, деталь, фразу. Подготовленные заранее, эти карточки с кусочками текста уже выучены ребятами почти наизусть, они определяют микротемы, о которых мы будем говорить. Набор их нельзя назвать случайным, хотя и определен он ребячьим интересом. Только задай вопрос: – Что запомнилось? Что поразило вас? И услышишь: – Чистое белье… Все начинается сначала… – Какой длинный день… – Вино на подушке… – Госпиталь… Понимаю, что поразил не сам госпиталь (больница и больница – что тут особенного), а ощущение его как острова спасения посреди бушующего моря войны. – Молдаванин… – Гипсы… – Таня… – Смерть Копешкина… Выдержав паузу, такую нужную в эту минуту, я беру свою карточку и читаю: «Держали оборону. Вели бои местного значения в восьми километрах от Пскова. В ночь с 10 на 11 мая получили приказ провести разведку боем, выявить огневые точки противника. В четыре часа утра поползли. Два взвода. Мой взвод попал на минное поле. После взрыва ткнул окровавленной культей в лицо – пальцев не было. Подумал: правая рука больше не помощница, левая оказалась тоже ранена. Две недели лежал в полевом госпитале. Началась гангрена. Левую руку, последнюю надежду, отняли по плечо. Потом на “кукурузнике” вывезли в тыловой госпиталь, сначала в один, потом в другой. Попал в госпиталь, где инвалидов не просто лечили – учили жить после войны». Поднимаю глаза на ребят: они полны недоумения, даже негодования: – Этого в рассказе нет! – Нет, – соглашаюсь я, – а в жизни было. Я прочитала вам воспоминания Николая Алексеевича Литина, которого мы похоронили в этом году. А что же есть в рассказе?
– Чем поразил вас полевой госпиталь? – Я раньше не понимал этого слова, думал: специально в поле устраивали, чтобы солдаты выздоравливали на чистом воздухе, а тут… – Каждому хотелось выжить, но вперед пропускали тяжелораненых. – Очередь к хирургическому ножу… Хирург не просто оперирует, а орудует… Нож – его оружие, им он бьется за жизнь солдат. У него взгляд не мучителя, а мученика, он сам мучается оттого, что все должен делать быстро и, может быть, не всегда тщательно, потому что ждут десятки других, а он устал, у него красные от бессонницы глаза, желтое морщинистое лицо. – А меня поразила «по-куриному желтая чья-то кисть, чья-то стопа», тазик с кровавыми бинтами и ватой. Раненые это видят, и сами тут же ложатся на стол хирурга. Проза войны встает с первых страниц рассказа. Автор ничего не приукрашивает. Он видел все сам, собственными глазами. Но, показывая грязь и ужас полевых условий, он не говорит о грязи человеческих душ, которая, наверное, ему тоже встречалась. Разными путями попадали солдаты в госпиталь. Кто-то на мине подорвался, кого-то перерезала автоматная очередь, а кто-то почти предугадал свое ранение. Я читаю еще одну карточку: «Пуля врага все равно нашла и зацепила меня. Причем, я не только почувствовал, но и увидел приближение опасности, даже успел крикнуть напарнику: “Смотри, сбоку обходят!”, – и в этот же миг понял, что меня зацепило». Ребята уже не возмущаются, не торопятся негодовать, а просто сравнивают прочитанное с текстом рассказа. Я же только говорю им о том, что человек, поделившийся воспоминаниями, время от времени проходит под окнами нашей школы, а зовут его Михаил Павлович Лавров. Напоминаю, чтобы не забыли поклониться при встрече и назвать по имени-отчеству. А они-то рвутся к рассказу, всем запомнилось, как нелепо, самонадеянно вел себя рассказчик: «За несколько минут до того, как меня изрешетило осколками, мы прямой наводкой расстреливали выскочивших из горящего танка немцев. В своих черных коротеньких френчах, похожие на тараканов, немцы, быстро перебирая руками и ногами, карабкались на четвереньках по крутому склону приозерной дюны. Песок осыпался, они беспомощно съезжали вниз и начинали снова карабкаться в своем насекомьем безумии». Вижу, как многое в этом тексте смущает ребят. В первую очередь – сравнение немецких танкистов с тараканами. Понимаю, автор такое сравнение подобрал, что точнее и придумать нельзя, чтобы выразить почти физическое отвращение и ненависть к врагу: пришли незваные, лезут во все щели, спасения от них нет, остается одно – уничтожить. Это позиция автора. А у моих ребятишек, чувствую, что-то с этой позицией не стыкуется. Они-то в этих «тараканах» видят обезумевших от страха безоружных людей, с которыми герой рассказа в данный момент не воюет, а играет, как кошка с мышкой, балуется. Тут уж приходит время подсказать, что и самому автору не очень-то по душе эта забава, потому он и вкладывает в уста Бородухова слова: «А ты не балуй на войне. Баловство – оно, парень, не дело». И кто-то обязательно скажет о ранении как о возмездии за это баловство. И как тут поспоришь с юным максималистом: война должна вестись по правилам, тем более что мы называем ее справедливой. В центре рассказа, конечно, боец Копёшкин, который выполнял на войне самую обычную работу, медалей не заработал, а вот стрелять приходилось: страху натерпелся, будто витало над его головой добро и зло, да только зло пересилило, и оказался Копёшкин в гипсовом скафандре. Разговор о судьбе Копёшкина перемежается личными впечатлениями и воспоминаниями, да и я время от времени подкидываю в этот костер истории из школьных альбомов. «Перемогайся, парень. Вон, скоро и война кончится. Пошто теперь зазря гинуть-то». – На войне, значит, погибнуть не так обидно… – Погибали ведь и в последний день войны: тоже было обидно. – А я читал недавно в газете, как в Германии умер русский парень Сергей Панов из соседнего с нами Первомайского района. Да, мы все читали, что шестьдесят лет считался Сергей Панов пропавшим без вести. Отыскал его родственников голландский журналист Ремко Рейдинг. Он и рассказал, что Панов был в концлагере, его освободили американцы. Но солдат был слишком изможден и умер в госпитале немецкого Бад Липшпринга 22 мая 1945 года. – А мне запомнилось письмо, которое Копёшкин получил из дома. Он читал его всю ночь, наверное, выучил наизусть. – А рисунок? «Нарисовалась бревенчатая изба с тремя оконцами по фасаду, косматое дерево у калитки, похожее на перевернутый веник». А еще Копёшкин попросил нарисовать домок, скворечник. – Каждый по-своему жалеет Копёшкина. – А мне кажется, что он своим рисунком только душу ему растревожил... – Нет-нет, он будто дома побывал, в своей деревне Сухой житень, так и умирать, наверное, легче. Ведь автору тоже кажется, что он Копёшкину «угодил». Понимаю, что, закрывая тему смерти Копёшкина, нельзя не прочитать вот эти слова, и читаю их сама, медленно, тихо: «В сущности, человек всегда умирает в одиночестве, даже если его изголовье участливо окружают друзья: отключает слух, чтобы не слушать ненужные сожаления, гасит зрение, как гасят свет, уходя из квартиры, и, какое-то время оставшись наедине сам с собой, в немой тишине и мраке, последним усилием отталкивает челн от этих берегов...» И вот теперь я зажигаю свечу, и мы слушаем тишину, которая такая редкость в этих стенах. Тишина эта – наша дань, наша светлая память о героях и жертвах Великой Отечественной войны, наших отцах, дедах и прадедах. Жестокость и трагичность наших дней как бы на время компенсируется этой памятью. И мне кажется, что даже самые маленькие дети понимают: рассказ Евгения Носова направлен против всех войн, бывших и будущих, которые обрекают мир на кровопролитие и бессмысленные жертвы. Именно в этот момент урока у ребят появляется желание познакомиться (как бы встретиться) с автором. Я к этой встрече готова. Предлагаю то, что сумела отыскать к уроку. Среди «наглядных пособий» советских времен, сохранившихся в школе, портрета Носова нет. Поэтому я креплю на доске тот, что отыскала в старом журнале «Литература в школе» (№ 3 за 1995 год) с прекрасными словами В.П.Астафьева «...песнь моего друга, как цветок чабреца, некорыстна с виду, но чист и высок ее тон, тот самый древний златоглавый тон, что звучал когда-то в сказаниях боянов, воспевающих славу молодой Руси, как звучит он в книгах певцов, рожденных в порубежной и центральной России: Бунина и Тургенева, Лескова и Андреева, Кольцова и Никитина, Есенина и Полонского... Автор... достойно продолжает дело своих знаменитых земляков, так же бережно, как они, пестует родное слово, высвечивает его и отдает нам ограненным, в строгой оправе». В этом же журнале я нашла и статью Виктора Чалмаева «Сквозь огнь скорбей», где есть биография Евгения Носова. Одна, наиболее речистая, девчушка уже подготовила «доклад» о том, что родился писатель в старом курском селе Толмачево, на берегу Сейма, в крестьянской семье. На фронт попал в 1943 году, а весной 1945 года в Восточной Пруссии получил тяжелое ранение. Кто-то скажет, что давать биографическую справку о писателе лучше в начале урока. Понимаю, что кому-то, возможно, и лучше. А мне лучше в середине. Чтобы отойти от горя по поводу смерти солдата Копёшкина («Очень мы от горя “устаем”»), солдата с такой доброй, сельской, говорящей фамилией. А нужна нам была пауза, чтобы начать разговор на еще одну, не менее тяжелую тему, – о судьбах инвалидов.
– Михай не разрешает бабушке («тете») Зине расстегнуть пуговку на брюках, стесняется... – Иногда он даже плакал... – А иногда пел и даже обнимал Таню – ведь молодой... – А как он птиц слушал... Вспоминаю, что судьбы инвалидов нашли отражение в народных песнях тех лет. Старая женщина, Варвара Ивановна Киселёва из деревни Бабка, подарила моим юным краеведам песню послевоенных лет. Исполняя ее, она наклоняла низко голову, пряча глаза, которые полнились слезами: Только старая мать втихомолку Но жить было надо, и безрукие, безногие солдаты отгремевшей войны начали приспосабливаться к мирной жизни. Я расскажу ребятам о двух из них. «Этот день, 23 февраля 1943 года, всю жизнь тревожил душу Дмитрия Ивановича Сироткина. Он бежал вместе со своими в атаку, кричал, стрелял, и в ярости атаки не сразу почувствовал, что рука больше не лежит на автомате... Оперировал его Алексей Иванович Глаголев. Осмотрев рану, произнес: “Отвоевался!” Вернулся Дмитрий Иванович без руки. Дождалась его жена Нюша, да только плохим он ей оказался помощником. Ловил рыбу. Но часто, спрятавшись в зарослях, забывал о поплавке, наблюдал за работой женщин в поле, хватался за пустой рукав, думал: надо искать дело. Настоящее. И нашел. Пошел в пастухи. В мае 1945 года, когда вся страна ликовала и пела, в доме Сироткиных родилась дочь Нина. Жизнь обрела новый смысл, наполнилась новым содержанием. Только иногда нет-нет да и опускал он тоскливо глаза: гармонь... Она так и стояла на старом месте, тревожила душу... Посоветовались и решили продать. Спокойнее. Да и два пуда ржи, что за нее дали, хорошее семье подспорье». И еще одна судьба. Жена уже упоминаемого мною Н.И.Липина Серафима Михайловна рассказывала: «Он и без рук был мне помощником. Работал пастухом, говорят, что волка ноги кормят, вот и ему ноги стали кормильцами. Пятнадцать лет пропас колхозный скот. Сено, дрова все время вдвоем заготовляли. И грибы в лесу самые лучшие – его». Она показала мне нехитрые приспособления с кольцами, которые надевались на раздвоенный обрубок руки. К одним таким кольцам был припаян нож, к другим – расческа, к третьим – бритва. «Он и одевается сам, – говорила она, – только пуговки я застегиваю...» Для детей это открытие. Пробуют спрятать руки за спину, представляя, как это: жить без рук. Двух уроков, выделенных мною для разговора об этом произведении, оказывается мало. Растерянно смотрит мне в глаза девочка, которая приготовилась начать разговор о медсестричке Тане, да и у меня в запасе есть рассказ о судьбе бабушки, моей соседки, Александры Андреевны Мухиной, которая раздарила свое сердце и нежность раненым, а сама свое счастье так и не обрела. Надо бы поговорить и о фотографе, которого автор гневно называет «трупоедом», потому что уходят старики из жизни, а потомки их не всегда верную цену определяют дедовым «побрякушкам». Кто-то забыл им сказать, что реликвии эти бесценны. Вот и я не успеваю. Но будут еще уроки. И другие книги, без которых невозможно донести до ребят всю правду о том трагическом периоде нашей истории. Красные капли вина на подушке Копёшкина алеют и по сей день. Вечная тебе память, солдат Копёшкин, вечная память погибшим и тем, что сегодня уходят тихо друг за другом, тянутся к своему последнему приюту, будто бернесовские журавли. |
Классный
час
Говорить о Дне Победы год от года
становится труднее: уходит из жизни поколение,
которое этот день помнит. Встречи с ветеранами
становятся проблематичными еще и потому, что
преклонный возраст не всегда позволяет им
повести с ребятами осмысленный, убедительный
разговор. Вот и получается, что чуть ли не
единственным помощником в этом деле остается для
учителя книга. Если что и можно добавить для
убедительности, так это подтвердить авторский
вымысел правдой человеческой памяти, используя
собранные и записанные ранее воспоминания
ветеранов. Подтвердить и убедить ребят, что в
книгах о войне понятие вымысла чисто условное,
особенно если автор книги сам прошел войну с
оружием в руках. Поэтому стоит все-таки начать с
книжной выставки в библиотеке или в классе, куда
поместить произведения поэтов и прозаиков
«огненного поколения»: М.Дудина, С.Орлова,
М.Луконина, С.Гудзенко, А.Ананьева, В.Богомолова,
В.Быкова, В.Астафьева, К.Воробьева и других, чьи
книги отыщутся в фондах школьной библиотеки.
Вот уже тянет руку белобрысый
мальчишка, читает срывающимся голосом:
«Оперировали меня в сосновой рощице, куда
долетала канонада близкого фронта. Роща была
начинена повозками и грузовиками, беспрерывно
подвозившими раненых. Наспех забинтованные
солдаты, – обросшие, осунувшиеся, в заляпанных
распутицей шинелях и гимнастерках, – ожидали под
соснами врачебного осмотра и перевязок».
«Ушел к окну сапер Михай, родом из-под
загадочного бессарабского города Фалешты. <...>
Этот большой тихий тридцатилетний ребенок
вызывал у нас молчаливое сострадание. Он
единственный в палате не носит гипсов: обе его
руки были ампутированы выше локтей, и пустые
рукава исподней рубахи ему подвязывали узлами».