Слово

Александр Панфилов

Не изменяйте соему детству

Всегда завидую писателям, умеющим писать про детство человека. Не тем, которые играют с материалом или пишут сказки, или как-нибудь под видом «детской» литературы самовыражаются. Нет, я говорю про писателей-реалистов. Про психологическую детскую прозу. Когда-то она была в большой чести, а потом оказалась задвинута на задворки – другая традиция возобладала. Почему возобладала – тоже понятно. Другое время – время, когда все-все относительно, и писать прозрачным языком о прозрачных вещах немодно. А модно вот как: верхний слой – игра для детей, второй слой – для «просвещенной» публики, а третий (четвертый, пятый и так далее) – уже для себя и про себя. Но до этих подвалов мало кто добирается – каждому ведь тоже хочется не про кого-то, а про себя; какой же смысл до глубин «другого» копать?

Впрочем, неважно – это так, реплика в сторону, как-нибудь договорим и про такую литературу.

А я – про другую. Вот, почему-то Харпер Ли с ее «Убить пересмешника» вспоминается. Брэдбери с его «Вином из одуванчиков». Достоевский с «Маленьким героем». Алексей Толстой с «Детством Никиты» (это и вообще, на мой взгляд, вещь гениальная). Кто там еще? Да много. Гарин-Михайловский, Куприн, Бунин…

Детство – пора в жизни человека несравненная. Разумеется, я сейчас банальность написал. Но еще тысячу раз, не боясь показаться смешным, ее повторю – несравненная. Да. Несравненная. Все там просвечено солнцем, продуто веселым ветром, и горизонты открываются во все стороны – шагай, куда хочешь. Все – твое. А плохого нет. Нет ни смерти, ни зла (по большому счету), ни невозможного. Потому-то взрослый человек так отчаянно и тоскует по своему детству – во взрослой жизни остро ощущается недостаток чего-то в последней степени несомненного, неразрушаемого, безусловного; в общем, как раз того, что составляет смысл детства. Вся взрослая жизнь – это то и дело повторяющаяся, с разной степенью интенсивности, попытка воскрешения детства. Счастливы те, кто способен это сделать хотя бы на бумаге. Бумага ведь – не просто бумага. Бумага с написанными на ней талантливыми словами – это уже художественный мир, который не эфемерен, а вполне материален, реален. И он соотносится с миром, где мы будто бы серьезно проживаем свою, ох, какую нелегкую, взрослую жизнь; он перекликается с ним, изменяет его.

Вот и завидую. Сижу, вспоминаю родное детство – вроде бы в подробностях, в деталях, с полнейшим почти совпадением; ан нет, не получается. Потому что нет адекватного выражения, не хватает слов; точнее, все они не те, невыразительны.

И все-таки вспоминаю. И это воспоминание – в тему нашего сегодняшнего большого разговора.

Мое детство не знало феномена национальной отдельности и отгороженности. Быть может, это связано с тем, что рос я в Сибири, где в советские времена, как в огромном котле, варилась масса разноплеменного народа. Большую часть этого народа в Сибирь загнала беда, и, как я подозреваю, именно на этом фоне вопросы национальных приоритетов оказались несущественными. То есть мы-то, дети, уже никакой особенной беды в детстве не знали, но наши родители, этой беды сполна хлебнувшие, собственным примером (который и есть лучшее воспитание) включили нас в совершенно определенную традицию. Традицию вненациональную – или, скажем так, толерантную. Хотя и это довольно спорно – говорили мы все на русском языке и читали русские книги, то есть объединяла нас культура национальная. Но это не вызывало никаких «иерархических» разборок. Ценилось другое – стиль жизни, принципы дворового сообщества, легкий географический патриотизм. И еще: мы – сибиряки! Далее следовали пафосные стереотипы, на самом деле выражающие, если снять с них шелуху плоских фраз, простые, ясные и содержательные вещи.

Вспоминаю: на пятом этаже жили две немецкие семьи, на четвертом – татарская, на втором – белорусская… Были в доме и представители других национальностей. Во всех семьях были дети; эти дети играли во дворе вместе – для всех были одни и те же ребячьи законы, забавы и увлечения. Вот мы валим толпой кататься на санках на крутые холмы в Редаково – Андрей Кауль, Ренат Шарафутдинов, Изя Фенстер, Вовка Туцкий… Идем в обнимку, обсуждаем, как сыграл вчера «Металлург», замышляем набег на соседнюю улицу. И эта общность, по моему глубокому убеждению, длится, длится сегодня, хоть и разбросала нас судьба по городам и весям земли. Но детству невозможно, нельзя изменить; самые главные установления жизни, как бы она не гнула и не корежила каждого позже, – оттуда; если ты ему изменил, то все, труба, туши свечи.

Я, собственно, к чему? А к парадоксальному. По некотором размышлении, я склонен объяснять эту естественную и почти автоматическую терпимость не «цивилизаторскими» объяснениями, а как раз наоборот – простотой и укорененностью, что ли, жизни (помимо социальных особенностей самого места). Простая жизнь, как это ни странно, умнее сложной – в ней большую роль играют традиции, опыт, пример старших, нежели ненадежные построения человеческого разума – исторические, философские, антропологические и любые другие.

Я впервые столкнулся с крайними выражениями национальной нетерпимости не где-нибудь, а в общежитии Литературного института, где увидел в миниатюре все будущие войны еще в начале 80-х годов. Увидел и за голову схватился – Господи, что же нас ждет! И практически ни в одном своем предсказании не ошибся, хоть и горькое это оказалось попадание.
А ведь там, в этом общежитии, были собраны, по общему мнению, самые лучшие и талантливые. Вот и призадумаешься – уж не интеллигенция ли, трепетно лелеющая свои комплексы и «пьедесталы», натворила случившуюся с нами беду?

Этот вопрос – почти провокация. Но сам по себе он очень плодотворен.